Жизненный путь Пори-сана

polivanovСистема Евгения Поливанова известна любому русскоговорящему человеку, изучающему японский язык. В нашей стране «киридзи» (сокр. от キリル文字 «кириру-модзи» — «кириллический алфавит») принята в качестве официальной системы транскрипции японского языка. Несмотря на некоторые недостатки и множество противников, киридзи Поливанова пока остаётся наиболее приемлемым способом записи японских звуков с помощью русского алфавита, адекватного ответа которому ещё никто не придумал. Но если бы Евгений Дмитриевич дожил до наших дней, вряд ли бы он удивился нападкам на свою систему со стороны приверженцев русифицированного варианта таблицы Хэпбёрна. К гонениям он привык ещё при жизни, когда могущественная и беспощадная Система в конце концов  раздавила этого гениального учёного.

«Поливанов был обычным гениальным человеком. Самым обычным гениальным человеком».

Так сказал о нём его коллега по работе в Обществе изучения поэтического языка Виктор Шкловский. И вряд ли кому-то придёт в голову сомневаться в этом — даже самым заядлым антиполивановцам.

Евгений Поливанов был поистине уникальной личностью, одним из немногих зарубежных и единственным из русских и советских лингвистов, причисляемых к классикам языкознания. Будучи прежде всего языковедом, он также занимался этнографией, педагогикой, фольклористикой, литературоведением, логикой, психологией, социологией, историей, статистикой и другими науками (причем познания в этих областях, как и владение десятками языков и диалектов, конечно же, отразились на многочисленных открытиях Поливанова в лингвистике, часть из которых имеет мировое значение). Помимо этого, Поливанов принимал активное участие в общественной и политической жизни: работал под руководством первого наркоминдела Троцкого, сотрудничал с Коминтерном и многое другое. Он был одним из немногих, кто открыто, на грани безрассудства, выступал против псевдонаучной деятельности академика Н. Я. Марра, вокруг которого уже стал складываться культ личности в науке.

Необычность его проявлялась и в быте — крайне аскетичном, а порой и с элементами, свойственным авантюрным романам. Советский языковед и этнограф Николай Николаевич Поппе в своих мемуарах вспоминает лекции Поливанова, называя их выдающимися, при этом он отмечает, что «по внешнему виду профессор более напоминал уличного бродягу»…

При всём этом Поливанов был инвалидом: еще в юношеском возрасте он при достаточно таинственных обстоятельствах потерял кисть левой руки. Евгений обожал мистификации, постоянно придумывал о себе всякие небылицы, а на вопрос, где потерял кисть, отвечал всегда по-разному: в схватке с басмачами, или гангрена после грязного шприца, или испытывал силу воли, положив руку на рельсы… На самом же деле: прыгал пьяным с вагонной подножки, поскользнулся, кисть попала под колесо. Но что характерно — в разговоре о таком человеке самая невероятная версия не казалась фантастикой.

polivanov_book

Биография Е. Д. Поливанова, написанная В. Г. Ларцевым (1988).

Жизнь Евгения Дмитриевича была настолько насыщенна и необычна, что даже автор единственной книги о нем В. Г. Ларцев, наверное, был в некоторой растерянности от этой биографической стихии и явно не смог в заданный объем небольшого издания поместить всё, что хотел…

Евгений Дмитриевич Поливанов родился 12 марта (по старому стилю 28 февраля) 1891 года в Смоленске. В 1908 году закончил Александровскую гимназию в городе Рига и поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, где его ближайшим учителем стал И. А. Бодуэн де Куртенэ. Одновременно с этим он учился в Восточной практической академии, основанной японистом и китаистом Дмитрием Матвеевичем Позднеевым. Здесь его специальностью стал японский язык. В то время изучению современных восточных языков и культур уделялось очень мало внимания: как вспоминает Николай Иосифович Конрад, однокурсник Поливанова, позднее ставший крупнейшим советским специалистом по японистике, тогда на факультете «начинающий учёный мог рассчитывать на самую активную поддержку учителей, кода они видели его сидящим над средневековой рукописью. И не так просто было тогда молодому учёному сказать, что он с вниманием читает и недавно вышедший роман».

По окончании университета в 1912 году Поливанов был оставлен на кафедре сравнительного языковедения, числясь также на кафедре тибетского языка факультета восточных языков. В 1914 году Поливанов опубликовывает исследование «Сравнительно-фонетический очерк японского и рюкюского языков», в котором он предпринял попытку сопоставить японский язык с отдалённо родственными ему диалектами островов Рюкю, что к югу от Японских островов, и выявить древнейшую систему, от которой произошли и японский, и рюкюские диалекты. По сравнению с достижениями мировой науки в этой области, Евгений Поливанов сделал большой шаг вперёд.

Чтобы продолжить исследования, Поливанову требовалось побывать в Японии. До него мало кому из лингвистов удалось посетить эту страну. Сказывалась многовековая закрытость Японии от всего мира, и за её пределами о ней мало что было известно. Долгое время объектом исследований оставался старописьменный язык, на котором никто уже не говорил, и лишь незадолго до приезда Поливанова начал формироваться новый литературный язык, основанный на разговорном, и его изучение только начиналось. Масса же диалектов и говоров, вполне живых в то время, была совершенно неописана.

Первую поездку Поливанова, продолжавшуюся с мая по октябрь 1914 года, профинансировало Русско-японское общество. Согласно данным профессора Мураямы Ситиро, занимавшимся наследием Поливанова, Евгений Дмитриевич сразу по прибытии отправился не в Токио и не в Киото, а в рыбацкую деревушку Миэ, что была поблизости от города Нагасаки. Он решил изучить диалект, господствовавший в этой местности и совершенно никем не описанный.

Помогали ему в этом местный учитель по фамилии Ива и его восемнадцатилетняя дочь Эй. Японцы дали русскому учёному прозвище Пори-сан и сильно удивлялись, как это человек, несмотря на отсутствие кисти руки, так превосходно плавал. За лето, проведённое в деревне, Поливанов хорошо освоил местный диалект, заметно отличавшийся от литературного языка. Однако знание языка не спасло его от роковой ошибки: Евгений был недостаточно опытен в культурных обычаях японцев, и когда он начал разговаривать с местными жителями на их диалекте, они сочли это неприличным. В ответ на ожидаемое расположение со стороны аборигенов, над Поливановым стали посмеиваться.

Однако программу работы учёный успешно выполнил. Из деревни Миэ путь Поливанова лежал в Киото — ещё совсем недавно бывшую столицу Японии. Здесь он также стал изучать местный диалект, отличный от нового литературного языка, формировавшегося в новой столице Токио. Последние два месяца поездки Поливанов провёл в Токио, изучая не только местную речь, но и другие диалекты тех мест, которые ему посетить не удалось. В фонетической лаборатории Токийского императорского университета Евгений изучает звучание и ударение нескольких диалектов. В свободное от университетских занятий время он, переодевшись буддийским монахом, систематически просиживает у ворот храмов, прислушиваясь к местным говорам. По словам Евгения Дмитриевича, именно в 1914 году ему удалось впервые в мировой науке определить характер японского ударения: он первым установил, что японский язык обладает музыкальным ударением особого типа, ранее не отмеченным в языках мира.

«Констатирование указанных японских фактов можно сравнить (качественно) с открытием новых видов в ботанике и зоологии».

В конце октября или начале ноября Поливанов возвращается в Петербург, который за время его отсутствия уже превратился в Петроград. В последующие месяцы он сдаёт магистерские экзамены, обрабатывает набранный материал и планирует следующую поездку. На этот раз его спонсирует Русский комитет для изучения Средней и Восточной Азии, возглавлявшийся крупнейшим русским тюркологом В. В. Радловым. 6 июля 1915 года Поливанов вновь прибывает в Японию. В Киото Евгений составляет довольно обширный (14000 слов) фонетический словарь киотоского говора, пишет очерк по морфологии и записывает несколько текстов. Из Киото он отправляется на остров Сикоку, где селится опять же в рыбацкой деревне Мороги, что близ города Коти (провинция Тоса). В Мороги он изучает тосаский диалект, наблюдая речь крестьян и рыбаков. 4 сентября он выезжает из Токио в Россию.

В Петрограде Поливанов становится приват-доцентом кафедры японского языка восточного факультета университета. Это было нарушением всех традиций: людей, не окончивших факультет, туда не брали. Однако, декан факультета Николай Яковлевич Марр помогает Поливанову занять эту должность. Евгений ещё не знает, что спустя четырнадцать лет псевдоучение Марра о языке сыграет роковую роль в его жизни…

С 1915 года Поливанов публикует результаты экспедиций. Самой крупной работой в те годы стала книга «Психофонетические наблюдения над японскими диалектами», вышедшая в 1917 году.

Летом 1916 года Поливанов снова едет в Японию. Эта, уже третья по счёту, поездка окружена ореолом таинственности. С нашей стороны не осталось никаких документов, подтверждающих факт того, что Поливанов посещает в это время Японию, однако, свидетельства этого есть с японской стороны. Неизвестно также кто профинансировал поездку. Сам Поливанов писал, что бывал в Киото четыре раза за три года, три раза в Миэ и один раз в Мороги. Исследования Евгения Дмитриевича по японскому языку основывались на базе обширного фактического материала, он описал практически все основные японские диалектные группы: северо-восточную (Аомори, Акита), восточную (Токио), западную (Киото, Мороги), южную (Нагасаки, Кумамото, Оита) и обособленную группу диалектов Рюкю (Наха). В дальнейшем он намеревался составить «Этимологический и диалектологический японский словарь».

Свои исследования он собирается продолжить в 1917, но революция изменит его планы.

Евгений Поливанов был, как это принято называть, сыном своей эпохи: он был преисполнен революционным романтизмом и честно служил установившемуся с 1917 года режиму.

«Я встретил революцию как революцию труда. Я приветствовал именно свободный любимый труд, который для меня стал рисоваться полезным именно в революционной обстановке».

Он переводит секретную переписку царского МИДа с самых экзотических языков, вскрывает мидовские шифры. Будучи заместителем Троцкого (тогда наркома иностранных дел), пишет первый вариант Брестского мира. Но Троцкому проект не нравится. Оставив работу с Троцким, Поливанов находит дело поострее: организовывает первые «жёлтые отряды» из петроградских китайцев (их с начала XX века в городе на Неве было очень много), позже становится комиссаром одного из отрядов. Молодой востоковед редактирует первую китайскую коммунистическую газету, имеет связи с китайским Советом рабочих депутатов и с теми китайскими добровольцами, которые сражались на фронтах гражданской войны…

Владимир Михайлович Алпатов:

«Поливанов был яростным романтиком-коммунистом. Выбрал идеалы осознанно, побывав с Февраля по Октябрь и эсером, и меньшевиком… Сделать у большевиков карьеру было легко: приходи в Смольный, заявляй, что хочешь сотрудничать. Но из всего Петербургского университета так поступил лишь Поливанов. При всей загрузке он продолжал там преподавать, заниматься наукой — хотя коллеги не подавали ему руки».

По одной из версий именно бойцы-китайцы предложили однажды любимому комиссару снимать нервное напряжение уколом наркотика…

При всей своей занятости в политической жизни Поливанов продолжает научную деятельность. В 1917 году выходит его знаменитая статья о японской транскрипции, и с тех пор русская транскрипция японских слов по праву носит имя «поливановской». В 1918-1919 годах он печатает статьи: «Одна из японо-малайских параллелей», «Формальные типы японских загадок», «По поводу «звуковых жестов» японского языка». А в 1919 году Поливанов получает звание профессора.

С 1921 года Поливанов работает в Коминтерне: переехав в Москву, он становится помощником заведующего Дальневосточной секцией Коминтерна. «Красный профессор» и интернационалист Поливанов вносит огромный вклад в решение национально-языковых проблем в молодом Советском государстве. И все это – лишь отдельные этапы той другой стороны жизни, которую в наше время привыкли определять казенным советским словосочетанием «общественная работа»…

Вскоре Поливанов уезжает в Среднюю Азию. Официально — преподавать в Среднеазиатском университете (Ташкент). Негласно — готовить революцию в Синьцзян-Уйгурском районе Китая. Но ценный кадр тут же вовлекают в местные дела (назначают начальником Главлита), да и лингвистические исследования увлекают Евгения куда больше политики. В Узбекистане он использует японский опыт с переодеванием. На университетской кафедре в Ташкенте перед ошарашенной аудиторией появляется странная фигура среднего роста, худощавая, почти тщедушная. Большеголовый шатен с огромными светло-голубыми глазами. На ногах дырявые калоши.  На голове просаленная тюбетейка. На плечах грязный узбекский халат. Но через несколько минут аудитория покорена… Казалось бы, скучнейшая тема, но живёт, искрится! Профессор говорит, читает или пишет на многих языках.

- Разве это много? – бросил он однажды. — Всего сорок шесть, а кардинал Меццофанти знал семьдесят два.

Наверное, сам Поливанов точно не знал, сколькими языками он владеет, хотя считал, что знает французский, немецкий, английский, латинский, греческий, испанский, сербский, польский, китайский, японский, татарский, узбекский, туркменский, казахский, киргизский, таджикский – то есть шестнадцать языков. Биографы Поливанова считают, что помимо названных он владел еще (по крайней мере, лингвистически) абхазским, азербайджанским, албанским, ассирийским, арабским, грузинским, дунганским, калмыцким, каракалпакским, корейским, мордовским (эрзя), тагальским, тибетским, турецким, уйгурским, чеченским, чувашским, эстонским и некоторыми другими языками… Надо учитывать, что он превосходно разбирался в тонкостях многих диалектов восточных языков; в 1964 году знавший Поливанова старый дехканин Махмуд Хаджимурадов на вопрос о том, как говорил на его диалекте узбекского языка Евгений Дмитриевич, ответил коротко и исчерпывающе: «Лучше меня…».

Стоит отметить значительный вклад Поливанова в изучение конкретных языковых систем. Он создал грамматики, описал диалекты, проанализировал звуковой строй, создал пособия и словари для нескольких языков СССР. Недаром Евгения Дмитриевича и его коллег по сложнейшей работе языкового строительства называли новыми Кириллами и Мефодиями…

Однако к чему этот балаган с маскарадом на кафедре? На этот вопрос отвечает его туркестанский товарищ и технический секретарь журналист М.С. Кардашев.

Поливанов у развалин дунганской фанзы. Киргизия, 1936 г. Фото Ю. Яншансина

Поливанов у развалин дунганской фанзы. Киргизия, 1936 г. Фото Ю. Яншансина.

После университетских лекций Поливанов по возможности намеревался посетить Старый город — так именовалась часть Ташкента, где  проживало коренное население. В отличие от Нового города, в то время русской части Ташкента.  Он знал, что в одной из чайхонэ по пятницам встречаются старики окрестных мест. Там будут звучать говоры на два поколения старше современных, и пропустить такой случай профессор не может. Евгений Дмитриевич предвидел: к человеку в европейском костюме старики отнесутся настороженно, вызвать их на разговор будет практически невозможно. Переодеваться после лекций будет некогда и халат надо одевать безотлагательно.

С 1921 по 1926 годы Поливанов числится в Среднеазиатском государственном университете профессором восточного, педагогического и рабочего факультетов, читает курсы по общему языкознанию и тюркским языкам. В Ташкенте он издаёт монографии и книги: «Научная грамматика узбекского языка», «Диалектологический словарь узбекского языка», «Узбекско-русский словарь» и другие.

В 1926-м Коминтерн перебрасывает его на Дальний Восток. Поливанов еще раз посещает Японию, проводит там всего три дня. Неизвестно, что он там делает, но есть сведения, что посещает опиекурильни. В том же 1926-м его, как наркомана и «неактивного», исключают из партии.

Но наука от этого только выигрывает. Поливанов уезжает в Москву и становится одним из лидеров советской языковедческой школы.  Совместно со своим учеником О. В. Плетнером издаёт грамматику японского литературного языка, печатает статьи: «Материалы по японской акцентологии», «Историко-фонетический очерк японского консонантизма»; публикует первый том классического труда «Введение в языкознание для востоковедных вузов». А в 1929-м выступает с сенсационным докладом, где громит «новое учение о языке» тогдашнего «первого лица» советского языковедения — академика Николая Марра. Как одаренный и образованный исследователь, Поливанов понимает, какую опасность для языкознания, для обстановки свободного творчества в науке представляет вульгарно-материалистическая и псевдонаучная теория академика Марра, а также та обстановка идеологической нетерпимости к научным оппонентам, которую создавали сторонники академика. Открыто выступив против марризма в 1928-1929 годах, он продолжает неравную схватку с ним буквально до самого ареста. Но тогда, в 1929-м, «бунтарь» подвергается уничтожающей травле, которая вынуждает его уехать в Среднюю Азию: он считает, что ему там будет лучше. Дальнейшая география поливановской жизни — Самарканд, Ташкент, Фрунзе…

Живя во Фрунзе (нынешний Бишкек), Поливанов продолжает посещать Ташкент, где читает лекции в институте. Там он пишет книгу о преподавании русского языка узбекам, занимается исследованием дунганского языка, переводит киргизский эпос «Манас», но более-менее спокойные времена заканчиваются летом 1937-го…

3 августа появляется приказ по институту:

«Е. Д. Поливанова как не оправдавшего доверия и срывающего выполнение производственного плана с сего числа с работы снять…»

В этом же месяце Евгения арестовывают.

Polivanov_in_prison

Фото из следственного дела.

22 августа 1937 года на допросе Е. Д. Поливанов показал:

В 1921 году я перебрался в Москву и начал работать заместителем начальника Дальневосточного Отдела Коминтерна и в КУТВе заведовал восточным сектором. В том же году я был послан в Ташкент для работы в законспирированном отделе Коминтерна по линии Синьцзяна и Дунган. С конца 1921 года я остался в Ташкенте, где работал профессором Университета и заместителем председателя ГУС’а [Государственного учёного совета] Туркреспублики. С 1923 года стал заниматься научной работой по языкам Средней Азии. В 1924 и 1925 году работал в Ташкенте зав. Главлитом. В 1924 году по вызову Военной академии ездил в Москву для преподавания японского языка. Был в Москве одно лето.

В 1926 году ездил во Владивосток, где работал профессором японского языка в Дальневосточном университете. Осенью переехал в Москву и стал работать в КУТВе и председателем лингвистической секции РАНИОН’а.

В 1929 году уехал в Самарканд для работы в Институте, вместе с институтом в 1931 году переехал в Ташкент. В 1934 году перебрался в Киргизию, где стал работать профессором.

Из протокола допроса обвиняемого Поливанова Е. Д., датированного 15 октября 1937 года:

Вопрос: Вы изобличены в шпионской деятельности в пользу японской разведки. Когда Вы были завербованы японцами? Где и кем?

Ответ: Я был завербован японской разведкой в 1916 году, завербовал меня японский разведчик Яманаси в г. Владивостоке.

Вопрос: Изложите, при каких обстоятельствах Вы были завербованы Яманаси?

Ответ: В 1916 г. я возвращался из Японии после очередной поездки туда для научно-исследовательской деятельности. Остановившись на некоторое время во Владивостоке, я там тесно общался со священником Григорьевым, который ранее был в духовной миссии в Токио и владел японским языком. Встречаясь с Григоьевым во Владивостоке, я как-то однажды при его посредстве познакомился с Яманаси. После знакомства с Яманаси мы начали с ним систематически встречаться. Первые наши беседы с Яманаси носили характер воспоминаний об общих знакомых по Японии. Яманаси оказался человеком развитым, сведущим  по целому ряду вопросов, интересовавших меня, в то время как научного деятеля, это и послужило основанием к моему сближению с ним.

Я в то же время любил пожить на широкую ногу, и имевшихся у меня средств явно не хватало на расходы. Яманаси сразу заметил это и все расходы по совместным нашим с ним кутежам принимал на свой счёт и прямо одалживал мне денег. Яманаси приходил ко мне в гостиницу «Золотой рог», и мы подолгу беседовали с ним.

Вопрос: Продолжайте Ваши показания.

Ответ: В процессе дальнейших бесед Яманаси как-то спросил меня, не является ли моим однофамильцем или родственником бывший военный министр [в 1915-1916 гг.] Поливанов. Я ответил, что это мой родственник. Яманаси стал спрашивать меня, бываю ли я и как часто у Поливанова и знаю ли я кого-либо из высокопоставленных лиц во Владивостоке и Петрограде. Я упомянул о знакомстве с комендантом Владивостокской крепости генералом Крыловым. После этого Яманаси стал спрашивать, не знаю ли я губернатора или вице-губернатора Приморской области. Яманаси стал особенно интересоваться генералом Крыловым, и я сообщил Яманаси, у кого бывает генерал Крылов. Продолжая посещать меня, Яманаси всё время ссужал меня деньгами, и оказалось, что за довольно короткое время я получил у него около 600 рублей. К тому времени я целиком попал под влияние Яманаси, а он продолжал расспрашивать меня по интересующим вопросам. В конечном итоге в процессе повседневных общений я передал Яманаси целый ряд секретных сведений, которые позволили ему непосредственно произвести мою вербовку.

В одну из очередных встреч он потребовал от меня определённой негласной работы в пользу японцев, указав на то, что я уже оказал им определённые услуги. Увидев, что я нахожусь всецело в руках Яманаси, я дал ему согласие.

Вопрос: Разве только по боязни разоблачения Вы дали согласие вести разведывательную работу в пользу Японии?

Ответ: Конечно, дело не только в этом. Я должен был заявить прямо, что, принимая решение и давая согласие вести работу в пользу японцев, я общался длительное время с японцами, был определённо японофильски настроен.

Когда Яманаси начал со мной откровенный разговор, я полностью был настроен в пользу Японии и поэтому, не раздумывая, дал согласие на его предложение…

Этот протокол допроса, разумеется, вызывает гораздо меньше доверия, чем показания Поливанова от 22 августа 1937 г. Даже неспециалисту видно, как изменился почерк Евгения Дмитриевича после более чем месяца пыток. «Признания в шпионаже», скорее всего, были вынужденными. В то же время, очевидно, что многое здесь придумано и включено в реальный контекст самим Поливановым, который и на пороге смерти проявил свой талант мистификатора. Однако, лингвист Владимир Михайлович Алпатов (род. в 1945 г.) убеждён: в одеянии монаха можно не только изучать диалекты, и работа Поливанова на дореволюционную русскую разведку — не миф. Нет прямых доказательств? Но есть логика этого авантюрного характера! Кто знает?..

Список приговорённых

Список приговорённых.

Далее, с 15 октября и по 31 декабря 1937 г., в деле нет ни одного документа. Следствие получило всё, что было нужно. Оставалась обычная рутина. 25 января 1938 года Тройка приговорила Поливанова к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение незамедлительно – в тот же день. Реабилитирован он был только в апреле 1963 года Верховным судом СССР на основании ходатайства Института языкознания АН СССР — у самого Евгения не было родственников, которые могли бы внести прошение о реабилитации.

Языковед Михаил Горбаневский пишет:

«Размышляя о трагической жизни Евгения Дмитриевича, я думаю, что прав тот современный журналист, который в очерке о жертвах сталинских репрессий и их настрадавшихся детях (у Поливанова, слава Богу, их не было, а жена Бригитта бесследно сгинула в жутких глубинах архипелага ГУЛАГ) написал очень точно и остро, «поймав» ощущение многих людей, державших в своих руках реабилитационные справки репрессированных:

«Две справки о посмертной реабилитации. Короткий стандартный текст. Стиль, чем-то напоминающий «похоронки» фронтовых лет. Нет, эти справки, пожалуй, пострашнее «похоронок». В тех было написано: «Погиб в боях за родину». Здесь же: «Посмертно реабилитирован за отсутствием состава преступления». Там вражьи пули, а тут?..»»

Е. Д. Поливанов в 1930-е годы

Е. Д. Поливанов в 1930-е годы.

После Поливанова осталось более 140 научных трудов, 17 книг — опередившие время исследования по лингвистике, социолингвистике, японистике, тюркологии, словари, переводы — всего не перечислишь. Но большинство текстов погибло, затерялось. Научные работы Поливанова собирались по советским и зарубежным городам и весям: сталинизм и послушные ему научные круги умели уничтожить и саму память об ученых, подвергшихся репрессиям. А когда в сентябре 1964 года в Самарканде была созвана предварительная лингвистическая конференция «Актуальные вопросы советского языкознания и лингвистическое наследие Е. Д. Поливанова», то устроители её не могли найти тогда даже фотографию Евгения Дмитриевича…

Еще остались его стихи — как он, ширнувшись, бредет ташкентским вечером домой. В бюджете Киргизской ССР была секретная графа — «на героин для профессора Поливанова». Ценили его (или терпели?) в Средней Азии — всё-таки немного сыщешь людей, способных с ходу переводить Гёте с немецкого на узбекский. В данном случае наркотики, истощая тело, подстегивали мозг.

Странный был человек. Из воспоминаний современника:

«У него были две жены, с которыми жил по очереди, слуга-китаец и собака. Моральные принципы и стыд для Е. Д. не имели никакого значения, но был он добрый и отзывчивый. Когда не было денег, ему ничего не стоило встать на углу улицы и просить милостыню».

Говорят, если он опаздывал на лекцию, запросто мог вскарабкаться в аудиторию по водосточной трубе. Одной рукой играл на пианино. Жил, по сути, жизнью восточного дервиша, оборванного, в калошах на босу ногу. Таким и приходил в затерянные кишлаки, чтобы изучить очередной диалект. В нём уживались и интеллигентный учёный, и мрачный хулиган — как в рассказе Стивенсона про доктора Джекила и мистера Хайда. Поливанов словно воплотил в себе свое время — путаное, мрачное и бесконечно талантливое.

Таким он был, этот современный «Кирилл и Мефодий» в одном лице, опередивший и определивший развитие лингвистической науки на десятилетия вперёд.

 

При подготовке статьи были использованы материалы из следующих источников:

1. Алпатов В. М. Путешествия Поливанова // Восточная коллекция. — Российская государственная библиотека, 2002 — № 4.

2. Горбаневский М. Трагедия гения при тоталитаризме.

3. Нехамкин С. Евгений Поливанов: великий учёный, царский разведчик, красный комиссар, нищий наркоман… // Аргументы недели, № 4, 2008.

4. Германов В. А. Япония и Узбекистан в судьбе и учёных трудах ориенталиста Евгения Поливанова // Узбекистан и Япония на возрождающемся Шёлковом пути (сборник докладов научной конференции, Ташкент, 14-16 декабря 2006 г.). Под ред. Е.В. Абдуллаева.

5. エフゲニー・ポリワーノフ — Wikipedia.

При оформлении использовались фотографии из статей В. М. Алпатова, В. А. Германова, Википедии, а также интернет-магазина Ozon.ru.

Чтобы быть в курсе новостей сайта, можно подписаться на обновления, пройдя по этой ссылке.

Понравилась запись? Поддержите блог ссылкой в социальных сетях!

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

А вот ещё несколько любопытных записей:

Метки , , , , . Закладка постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>